ИЮЛЬ



автор: Иван Вырыпаев
краткая аннотация: Человек убил соседа, задушил бездомную собаку, расчленил и съел священника, в конце концов, будучи заточенным в дурдом, убил и сожрал медсестру, в которую был влюблен. Кто он, и что им движет?.
жанр: ПЬЕСА-МОНОЛОГ
количество персонажей: 1
состав персонажей:
Текст для одного исполнителя. Исполнитель текста – женщина.
В пьесе используется ненормативная лексика.







О ПЬЕСЕ

Роман Должанский, газета «Коммерсант»:

«Когда пересказываешь текст "Июля", даже самые закаленные поклонники современной литературы выглядят озадаченными, а остальные просто морщатся. Иван Вырыпаев написал монолог от лица немолодого мужчины, не стесненного цензурной лексикой садиста-убийцы, который заколол соседа, открутил голову бомжу под мостом, разрезал на мелкие кусочки давшего ему приют священника, а потом стал и вовсе каннибалом: съел медсестру в больнице, причем съел от любви. В "Июль" вплетены монологи самой медсестры и реплики не то мифических, не то реальных сыновей героя, работающих в Архангельске какими-то дежурными, и слова героя, адресованные старичку под потолком комнаты – не то самому Богу, не то кошмарному предсмертному видению.
Дело не в том, что читать налитой, лопающийся, как набухший плод, текст Ивана Вырыпаева одновременно страшно и соблазнительно. А в том, что волей-неволей лепишь в сознании характер, воображаешь описанную жизнь, пусть и такую, увиденную в кривых зеркалах маниакального сознания. Впрочем, указание на то, что воплотить текст должна женщина, дает ясный намек на то, что автор требует от театра и актрисы не "проживания" текста, а отстранения от него.»

Марина Давыдова, газета «Известия»:
«У текстов Вырыпаева вообще, но у этого в особенности, есть некое свойство, которое сразу не определишь. После долгих поисков нужного слова я остановилась на таком - дистиллированность. В разное время в разных интервью автор "Кислорода" уверял, что писатели должны отражать в своих произведениях современную жизнь, но, кажется, именно он - меньше любого представителя новой драмы - фиксирует течение этой жизни. Действие главных его сочинений словно разворачивается на каких-то космических просторах, где без руля и ветрил летают демонические герои, пытающиеся найти веру в неверии, мораль — в безнравственности, любовь — в отсутствии любви. И чем дальше, тем опаснее становятся перевертыши. Ох, как страшен его месяц "Июль"!
Сами по себе эти перевертыши, однако, скорее роднят Вырыпаева с новой драмой. Отличает другое — дистиллированный пафос. Едва ли не все современное искусство стремится принизить возвышенное. Спустить с котурнов. Убрать пафос, потому что он может быть только ложным. Вырыпаев встает на котурны и с них вещает Господу и миру. Он не с современностью выясняет отношения, он выясняет отношения с бытием. Герой романа Патрика Зюскинда "Парфюмер" решил, что из всего — не только из цветочных сборов, но даже из самой человеческой красоты — можно извлекать некую эссенцию. Или, точнее, квинтэссенцию. Вырыпаев пытается проделать с действительностью примерно тот же эксперимент, что Гренуй с женщинами, — извлечь из нее эссенцию. <…> Пересыпанная матом-перематом и жуткими физиологическими подробностями история о маньяке-людоеде, из-за сущей ерунды убившем соседа, потом удушившем собственными руками шелудивого пса и съевшем его, потом разрезавшем на мелкие кусочки и тоже съевшем своего спасителя священника Мишу, потом пожравшем медсестру, постепенно превращается в историю о скитаниях души в земной юдоли, о любви дьявольской силы в прямом смысле этих слов всепоглощающей и всепожирающей. Все самые важные понятия человеческой жизни, написанные в начале "Июля" со строчных букв, в конце надо бы писать с прописных. Чем страшнее зачин, тем возвышенней финал. Тут даже мельком упомянутые сыновья героя проживают в городе Архангельске. Вслушайтесь в его название.»


ЦИТАТА

(С сохранением авторской орфографии и пунктуации): «О чем я подумал, в самую первую секунду, как все это случилось? Я подумал об очень многом. За одну всего лишь секунду, сто пятьдесят тысяч мыслей пронеслось на специальных роликах, по моему бетонному покрытию в районе затылка (там у меня бетон, на затылке, а в районе лба, у меня мягкий пенопласт). Огромное количество мыслей, ну если и даже и не сто пятьдесят, то, по крайней мере, три: Первая мысль: Съесть эту мою Жанну М. полностью и целиком, а то ведь, все равно, скоро прикуют обратно к кровати, а скорее всего, и совсем убьют, церемонится то не станут, а так, она хотя бы будет у меня внутри, моя Жанна М, и ноги ее странные, и по-моему вкусу, ее груди. Мужчина, ведь тем и ценен, что берет женщину, и несет ее в себе до самого конца, пока не умрет она или он сам. Любовь – это ведь поступки, взять да и съесть, часа два уйдет на все про все, не больше, ну, в крайнем случае, три. Вторая мысль: Свернуть голову, этому шесть лет преследующему меня старичку в левом углу моей камеры, потому что, я то думал, что все эти шесть лет моего отсутствия меня в моей голове, этот старичок, только лишь, видение, или сон, а как я проснусь, так его и не станет, но не тут то было, – первое, что после странных ног Жанны М, бросилось мне в глаза, неприятной огненной вспышкой, так это тот самый, мой старичок, который, не исчез никуда, и не остался, там, за чертой моего шестилетнего, вазелинового (вот я и подобрал точное слово «вазелин», точнее и не скажешь, вот где я был шесть лет и полтора месяца, – в маленькой зеленой баночке с вазелином, где в самом центре, этого липкого вещества, утопая ровно по колени, словно в болоте, все эти шесть лет и сорок один день, провел со мной и окончательно ободрал своим взглядом мою лысую голову, этот бородатый старичок, с юношеским лицом, и старыми престарыми глазами, как у женщины Джаконды, на картине, которую, я еще будучи женатым, собирал вместе с сыновьями из пазлов), и старичок этот, вот он, теперь, здесь, в левом углу моей крохотной тюрьмы, стоит себе и смотрит на меня, взглядом кредитора на должника, и может тогда, мне как раз, взять, что ли, и встать, да и покончить с этой идеей, с этим старичком, шесть, вазелиновых лет не дававшей мне покоя. Свернуть этой дурманящей идее шею, чтобы уже ей неповадно было, приходить к таким как я людям, и без того с беспокойным характером, и смущать меня, и врать мне, и заманивать меня дешевыми обещаниями, которым цена – слеза ребенка да мельхиоровый крестик, взять да и покончить с ней, ведь делов то, только встать, добраться до левого угла моей камеры, схватить его, а он, кстати, этот поганый старичок, все шесть лет этих, твердит мне, что если буду я, когда-нибудь его душить, или шею сворачивать, то, вроде бы, пожалуйста, сопротивления, не окажет: -Бей меня, убивай, я в чужие дела на вмешиваюсь, хочешь меня убить ? это твое личное дело, тебе решать?, – так говорил мне, этот, из пазлов моей жены составленный, джакондовой вечностью и магазинским картоном, насквозь провазелиновый Господьсоздательвсейвселенной-старичок. Третья мысль: Поговорить с ней. Вдруг, чудо, которое еще никогда со мной не случалось (я чудес не видал и в них не верю), а теперь, а ну, вдруг, теперь, в этой странной ситуации, возьмет, да и упадет на меня, как торт крем-брюле, падает на голову господина в шляпе в смешных, комических фильмах, вдруг?! Пойду я, пойду по улицам смешных комических фильмов, пройдусь не раз, а сотни тысяч раз под окнами высоких домов из фильмов этих, и вдруг.., вдруг, как в этих фильмах и положено, вдруг, из одного, самого неприметного окна на -пятом– вдруг, да и сорвется с подоконника, ко дню рождению маленькой именинницы Риты или Карины, приготовленный, и ожидающий своего часа на подоконнике, крем-брюле торт . Поговорить с ней. Раз в жизни и торт падает на голову, а вдруг, да и случится чудо! Поговорить с ней. Вдруг, она возьмет, да и окажется первым в мире человеком, который способен понять меня от начала до самого конца. Не каждый же день выпадает случай, встретить женщину Жанну М. со странными ногами и, с по-моему вкусу, налитой грудью, вдруг да поймет? Лети, лети, крем-брюле, слушай меня Жанна. Шестьдесят три года я прожил, а так до сих пор, ни разу ни с кем, так чтобы поняли меня, я и не поговорил. Из этих трех мыслей промелькнувших в моей голове за одну единственную секунду, я остановился на третьей. Но тут был и расчет, потому что, если чего вдруг не выйдет с разговором, если Жанна, из моего детства, М., по какой-либо причине не захочет меня выслушать, или окажется так, что чудо не случилось, и кремовый торт не упал мне на шляпу, тогда я спокойно, если никто не помешает (а кто мне помешает, все ведь думают, что я продолжаю спать?), тогда я спокойно и уверенно, не теряя самообладания и не впадая в ярость, но наоборот, очень жизнелюбиво и с достоинством, сначала, откручу голову идее о жизнипослесмерти-вазелину-мерзкому-старичку, а после, часа за два, ну, в крайнем случае, за три, разжую основные части тела любви моей Жанны М, и уже внутри с ней (любовь – это поступки), я и предстану перед дежурным врачом и санитарами, ну а там уж бог им судья: -Бейте меня, убивайте, я в чужие дела не вмешиваюсь, хотите меня убить ? Это ваше личное дело, вам решать. – Не нужно меня есть, я тебя слушаю, говори.»


РЕЦЕНЗИЯ

Иван Вырыпаев в своих пьесах, начиная с «Кислорода», выражает абсолют через его отрицание, беспредельное – через мизерное, прекрасное – через ужасное. Вот и персонаж «Июля» - канибал, чьи преступления чудовищны и ничем не мотивированы, постепенно в своем монологе утрачивает черты человека и проявляется в атрибутах бога – не объяснимого логикой и уничтожающего тех, кого больше всего любит.


ССЫЛКА НА ТЕКСТ ПЬЕСЫ

скачать